Ее имя было больше, чем просто имя. Изящная и нереальная в своем хрупком и воздушном теле, с короткой мальчишеской стрижкой, полуподросток-полубогиня, ставшая благодаря своей индивидуальности и таланту символом целого поколения молодых поэтов России - Инна КАШЕЖЕВА покорила сердца миллионов читателей. Стихи, которые она сочиняла, казались такими же необыкновенными, как и она сама, - загадочными, прекрасными, чарующими, потому что писала о том, что неведомо многим россиянам. Но, читая их, они узнавали тысячу знакомых мест - Москву, Ленинград, Гиссарскую долину, Душанбе, Одессу, Кишинев, Париж и в первую очередь Кабардино-Балкарию - Нальчик, Каменномост. Узнавали через прищур умных и проницательных глаз ее мятущееся сердце, а узнав, влюблялись навеки.
  Незаходящее солнце Инны Кашежевой появилось на небосклоне российской поэзии ослепительно ярко, неожиданно и триумфально, предвещая долгое и неугасаемое свечение звезды первой величины. В 60-х годах один из ее первых сборников под одноименным названием вышел в Кабардино-Балкарском книжном издательстве, как бы документально свидетельствуя о том, что хоть родилась и выросла поэтесса в Москве, но ее подлинно исконная духовная обитель находится за тысячу верст, там:
  Где воздух тающий, как льдинка,
  И звонкий, как поток зерна,
  И там любая кабардинка,
  Как солнце в августе, знойна.
  Поэзия Инны Кашежевой по большому счету - это поиск любви, отягощенный тоской от безответности и неразделенности высоких чувств, которую поэтесса испытывала к миру людей. («Тяну я каждою строкою, как песнь бурлацкую: «Люблю». Своей недетскою тоскою я ваши лестницы стелю... Но дайте, дайте мне расплакаться на равнодушии у вас!»). Одна из главных метафор творчества поэтессы, которую она выносит в заглавие стихотворения («История любви»), воплотила не только романтические искания восемнадцатилетней девушки-москвички, душевно ранимой и чувствительной, но и внутреннее напряжение той послевоенной эпохи, отразившееся в массовой потребности людей быть любимыми, потребности катарсиса после кровавого пиршества войны. Подобная причастность к пульсу послевоенной жизни страны обусловила и особое свечение ее лирических стихов, которые воплотились в образы весен:
  Шагнула ночь, как девочка из мрака,
  Из-за садов, уже готовых цвесть...
  Мне ветер пел, как древние гегуако,
  О веснах, что шумели здесь.
  Или же:
  Горы! Горы! Вас надо любить,
  Как материнские любят морщины.
  Надо так высоко парить,
  Чтобы вам целовать вершины.
  Кашежевские стихи не только напевны и свидетельствуют об авторской жажде жизни и влюбленности в Кавказ, Кабарду и Балкарию, но и представляют собой извечный образец женской тяги к жертвенности и миропорядку. Они познавательны и публицистичны, в них представлены наиболее важные для понимания культуры кабардинского и балкарского народов духовно-нравственные установки того времени, по ним можно узнать гораздо больше о географии и истории родного края, чем по результатам социологических исследований целого института:
  Тщетно ищешь по картам -
  Он ни мал, ни велик.
  Тобой не разгадан
  Мой седьмой материк.
  Поэзия Инны Кашежевой проникнута удивительным ощущением божественности края, где природная палитра, запахи и особенно звучащие слова-загадки, за которыми скрываются названия рек, аулов, городов Кабардино-Балкарии, полны неожиданных сюрпризов-метаморфоз или невероятного райского наслаждения:
  О, названья земли родной!
  Одурманивая и маня,
  Вы повсюду всегда со мной,
  Непонятные имена.
  И какой-то щемящей
      тоской,
  Взяв меня в свой гортанный         плен,
  Отдается во мне: Терскол!
  Куркужин, Нартан!
      Гунделен!
  Кавказ для Кашежевой прежде всего лирическое видение мира, где нерасторжимо слиты острое чувство родины - большой и малой, ощущение культурной традиции кабардинцев и балкарцев, безусловно острейшее переживание конкретики бытия того времени («Нет не по привычке, а по крови я люблю, хотя живу вдали, на горах - извечные покровы, на горянках - шали до земли») – пронзительно-чувственное видение, раскрывающее через образ отца и его родины - Кабарды соответствие и в чем-то даже духовно- нравственное превосходство идеалов адыгского народа перед испытанием вечных гор и самой истории:
  Ночь текла, горячая, как кофе,
  По лесам текла, как по усам.
  Кабардинцы танцевали кафу,
  Поднимая руки к небесам…
  Миновав вереницу воспоминаний, отряхнув вместе с рассказами стариков бремя истории, через тысячу смертей и жизни, которые живут в сознании поэтессы вместе с гордыми и таинственными образами любви и смерти, придя в жизнь нынешнюю, она ищет свой след в вечном многообразии, и опорой в этих поэтических странствиях служит ей родовое гнездо Кашежевых:
  Если вдруг в снегу утопну я
  На дороге в два следа,
  Распахнешь ты бурку теплую
  И согреешь, Кабарда!
  Мифологические образы-символы придают стихам Кашежевой лирическую цельность, сообщая через образы отца, деда, прадеда, бабки внутренние переживания самой героини-поэтессы, сопрягая в пределах художественного космоса души и личное, и историческое, и социальное, и национальное, и общенациональное. Помогают внутреннему «Я» приблизиться к праязыку нации, к которому Инна Кашежева относила себя с особым пиететом и что укореняло ее, молодую москвичку, с вековым народом, прошедшим через чистилище веков:
  О, родина отца, о, родина моя!
  О, вечная и сладкая та боль:
  Меня ужалила дорога, как змея,
  Дорога, разлучившая с тобой.
  Отправной импульс к поиску любви утраченной и дороги потерянной, по сути своей бесконечной, как полагала поэтесса, может дать в прозрении художника-мастера замеченная и принятая на грудь, как молитва, повседневная красота Кабардино-Балкарии, Земли обетованной, так и не ставшей для нее последней колыбелью. Умерла и похоронена Инна Кашежева в 2000 году на одном из московских кладбищ, вдалеке от избранной и по-настоящему возлюбленной ею родины и могилы отца.
  Я люблю вас, улицы нальчикские!
  Я давно вас знаю наизусть.
  Кепкою зеленой по-мальчишески
  Мне навстречу машет каждый куст.
  Метафоры «Эльбрус как женская грудь», «бурка Кабарды», «Горы и орлы»- бессмертные и яркие атрибуты страны ее детских грез и мечтаний - Кабардино-Балкарии останутся вечными и неизменными спутниками ее творчества, они - которые обнимают родину ее отца, где блестящие и удивительные судьбы горцев - адыгов и балкарцев ткут полотно жизни, и родные звуки этой земли и вольных просторов у нее в крови, в сердце, мозгу, в каждой клеточке плоти, ради чего дышали ее предки, того, что сводит с ума, наполняя и невыносимой болью, и неистовым восторгом, есть та волшебная арфа любви, которая зовется Инной Кашежевой:
  Когда для счастья сердце мне мало,
  Когда печалят мелкие раздоры,
  Я обращаю мысленные взоры
  К тебе, Кавказ,- чистилище мое,
  К вам, мои судьи, к вам, родные горы!
  Закрыв глаза, я вижу наяву,
  Как вы в своем заснеженном обличье,
  Неся тысячелетние обычаи,
  Являетесь негаданно в Москву,
  Чтоб рассудить: а так ли я живу?
  А так ли я живу, пишу, люблю,
  Служу огромному, как звезды, веку,
  И к раненому веком человеку
  Всегда ли и вовремя спешу?
  Инна Кашежева открыла собственную Вселенную и познала адыгский народ так глубоко, точно она сама исток и корень этого народа, словно породила этих людей.
  Вместе с богатством и широтой жизненных впечатлений к ней приходит созвучие органа, того мощного поэтического голоса любви ко всему общечеловеческому, что делает поэтессу социокультурным феноменом времени. Только вслушайтесь в эти строки:
  На пляже под абстрактным небом зонтика
  Волнует женщин ваш горячий взор...
  Вы горцы. Вы ходячая экзотика
  С телами ослепительнее гор.
  Легенда вы, восставшая из праха,
  В которой войны - ваше ремесло.
  Вы - горцы, значит - белая папаха.
  Вы - горцы сабли наголо!
  О, эта примитивность представлений!
  О, эта неразборчивость во всем!
  Хотя сквозь вереницы поколений
  Мы представленье прадедам несем,
  И кровь у нас кипит, как воды Терека,
  И губы запылавшие сухи.
  Мы – горцы! Значит – атомная техника,
  Мы - горцы! Значит – нежные стихи!
  О, женщины курортные под зонтиком!
  Не обманитесь простотой лица,
  Мечтая о романах и экзотиках.
  За мышцами - мышление Творца!
 Лариса АЛОЕВА