Помню, как была удивлена названием одной энциклопедии. На обложке значилось: радость познания. Мне было за тридцать, и я уже была уверена (после десятилетий учебы в школе, вузе, аспирантуре), что познание - это тяжкий труд: сквозь тернии - к звездам.
Да, радость и счастье ждут тебя, но как награда за усилия, нервы - получится, не получится - напряжение всех сил.
Тут же совсем другая система координат. И справедливым к тридцати годам казалось определение: невыносимая тяжесть бытия. Идешь по жизни и как будто несешь груз, он, как скала, придавил плечи, но долг повелевает идти, не ощущать и истинную радость познания, и невыносимую легкость бытия. А чувство жизни как игры - радостной и увлекательной, органичное в детстве и затем исчезающее, приходит еще позже, вместе с истинной мудростью.
Ислам ТЕКУШЕВ - в тридцать лет издал свой первый художественный опыт, и он уже пронизан радостью бытия. В его «сад воспоминаний» входишь вместе с ним «наслаждаться этим миром». Таким мир бывает только в детстве. «Я любил свое детство», - пишет в посвящении Ислам. И любовь действительно пронизывает каждую строчку текста, расцвечивает яркими, веселыми красками любой возрожденный эпизод ушедшего, но не утраченного в чувствах времени. Вот наполненная солнцем комната. Просыпаешься в ней после «крепкого, безмятежного сна», и «душа проникается восторженной радостью». «Эту радость не понять взрослым, она приходит с осознанием того, что у тебя новый день, новые события и все самое хорошее и интересное впереди». А как ароматны бабушкины лакумы, а какой вкус у домашнего сыра, сметаны, калмыцкого чая! А как здорово играть с мальчишками в войнушку с деревянным автоматом, нестись по бурной речке на камере от старого трактора! И спать на веранде в гамаке под кроной грецкого ореха, есть спелую черешню прямо с дерева, вдыхать благоухание распаренного солнцем винограда или большого жасминного куста. И переживать влюбленность в первом классе со всеми ее взлетами и падениями, с муками над текстом любовного признания: «Ты мне очень нравишься, давай дружить», адресованного прелестной и коварной «роковой даме» «лет шести с большими зелеными глазами, коротким носиком и длинной, как конский хвост, игривой косой».
Действительность, возникающая на страницах «Кавказской пасторали» Ислама Текушева, узнаваема для многих: с ее саманными домиками, осенним садом, наполненным ароматам спелых яблок, бесконечными кабардинскими стройками.
Это эпоха восьмидесятых. В памяти живших в ней всплывают многочисленные детали тех лет: «чудо советского автопрома», заветная мечта во времена тотального дефицита - «Москвич», школьная форма темно-синего цвета с эмблемой на рукаве, коржик за пять копеек в школьном буфете, зубная паста «Чебурашка», телесериал «Спрут», собиравший по вечерам семьи у экранов. Мир теплый, обжитой, со своими устоями и законами, к принятию и подчинению которым настойчиво ведет мальчика Давида его дедушка Галим, учитель географии и строгий завуч школы.
Весь этот сплав личного и общего опыта, солнечная пора детства и канувшая в Лету будничная повседневность села Чегем с четырьмя тысячами соседей рождают в читателе некую ностальгическую нежность. И пастораль именно кавказская, не только за счет внешних деталей адыгской жизни, но и благодаря присутствию традиционных ценностей, родовых и национальных устоев. Для Галима свят кавказский этикет, «семейный закон, уходящий своими корнями глубоко в историю рода». Именно это «клановое ощущение бесконечности рода дает дедушке Галиму силы дышать полной грудью в семьдесят лет». Труд для него - главный стимул в жизни, в ней самой главенствует порядок. К жестким правилам порядка тщетно старается дед приучить внука. Они должны соблюдаться и в малом, и в большом: во столько вставать утром, как сидеть за столом, как умываться, как складывать садовый инвентарь. Наконец согласно Галиму «в битве за разум внука» ему необходим навигатор поведения для объяснения сложности мира, цельная жизненная философия. А она, по мнению старика, строится на экзистенциальных потребностях, которые проявляются в человеке с момента рождения на свет. Потребности в установлении связей с другими людьми, в преодолении пассивности натуры, в корнях, основах, в чувстве стабильности и прочности, так сходными с ощущением безопасности, дает первоначально родовое гнездо, но окончательно формирует экономико-политический подтекст жизни. Ну и, конечно же, потребность в идентичности, системе взглядов и преданности завершает круг совместных поисков старика и мальчика. Герои «Кавказской пасторали» независимо от возраста все нуждаются в объекте преданности и посвящении себя чему-то или кому-то, в чем заключался бы для них истинный смысл жизни. Ошибки неизбежны. Так, бабушка Кулижан в противовес мудрому старику Галиму ищет через самоидентификацию с Богом универсальную истину для своего внука и приносит на алтарь пожертвований самое дорогое – его же самого. Давид в свою очередь лепит из образа взбалмошной дев-чонки идола поклонения и расплачивается первым разочарованием в любви.
Конфликт между стремлением к свободе и стремлением к безопасности представляет собой наиболее мощную мотивационную силу в жизни героев повести.
Пришло другое время, другие дети - «новая реальность нового времени», - рассуждает Галим в отчаянии. «Его супервнук, который должен помнить и знать все о своих предках и уметь все, что умели его суперотцы, вместо того, чтобы учиться у единокровного деда, без всякой учтивости пытается навязать ему свои правила игры».
Да, теперь дети считают возможным критиковать старших, учить их, как надо жить.
Давид не горит жаждой выполнять приказания деда. А если уж и приходится подчиняться и ухаживать за коровой, поливать помидоры, собирать яблоки, то «он с тоской крепостного крестьянина» смотрит на дедушку, «сидящего под тенью с видом греческого рабовладельца».
Да, нарушился «казалось бы, устойчивый и устоявшийся веками процесс передачи знаний от одного поколения другому». Параллельно этому происходит и слом социальной системы: Страна Советов в «предсмертной агонии». «Угораздило же Давида родиться в это злосчастное время», - сокрушается дед, не думая о том, что времена и его детства и юности, ох, как далеки были от пасторальных. Семья дважды лишалась всего: в коллективизацию и войну. Отца чудом не расстреляли за мешок кукурузы. Пережили они и тиф, и голод, и смерть родных. Однако именно крах системы, разрушение страны особенно тяжело переживается Галимом, как и людьми его поколения: «Мир стал неузнаваемым и чужим, и старик чувствовал, что с каждым днем ему остается все меньше и меньше места в нем».
Наступают девяностые. Теперь мальчишки, соседи Давида, не изображают в игре «трагически павших героев», а по-настоящему гибнут на чеченской войне, вчерашние друзья оказываются по разные стороны баррикад. Какая уж пастораль и тем более кавказская?
И все же финальное чувство, рождаемое историей деда и внука, светлое, радостное. Как ни далек Кавказ от пасторальных рощ и лугов, история эта пасторальная, потому что в центре ее - настоящая, живая, пульсирующая, не исчезающая под всевластием времени любовь. Автор не декларирует ее. Напротив, его излюбленный прием - ирония и самоирония. Они сквозят во всем, в первую очередь в юмористической интонации и создают основное звучание повести - легкое и улыбчивое. Из-за ракурса видения старики выглядят порой и нелепыми, и смешным, и занудными. Он подсмеивается над манерами и афоризмами Галима, чье умывание, например, сродни извержению Везувия, над платком бабушки, повязанным таким образом, что тень от него напоминает зверька с длинными ушами. Фартук же она превратила в многофункциональный предмет - минуту назад собирала в него яблоки, по утрам кормит из него кукурузой кур. В летнюю жару обмахивается им, как веером.
Но посмеивание это настолько доброе, что за ним чувствуются и любовь, и гордость, и восхищение.
Восхищение теми качествами, которых нет у Давида. Он другой. И в то же время очевидно, что с дедом его роднит общая система этических ценностей.
Тогда так ли важно, в какой форме она работает в Давиде и его поколении? Гораздо значимее, что она есть. Потому и автор называет своего героя не по-кабардински - Давидом Дария, что ближе к абхазскому. В транскрипции имени и фамилии героя зашифрован смысл «независимого от стереотипов подарка судьбы». Если бы Давид навсегда остался в Чегеме, сохранив симбиотические связи с родовым гнездом или сообществом людей из «сада воспоминаний» как способ удовлетворения своей потребности в корнях, вряд ли был бы способен ощущать свою личную целостность и свободу. Копирование чьего-либо поведения, доходящее до степени слепой конформности, не дает возможности достичь подлинного чувства идентичности.
Вспомним образ Мыны, следующего указаниям бабушки Кулижан, не получившего ясного и отчетливого осознания своей индивидуальности, не способного сказать: «Я – это я!»
Молодые иными путями идут к себе, по-другому устроены, иначе смотрят на жизнь. Не слушаются, не подчиняются, они свободны и самодостаточны, до всего стремятся дойти сами. Но разве это плохо?
И современность предоставляет им новые возможности. Дед Галим досконально знал географию планеты Земля, но путешествовал только по картам атласов. Для Давида же открыт мир. Напутствуя внука в большую жизнь, дед наставляет: «Не забывай, ты обещал повидать за меня Париж и наполнить свою жизнь красотой и счастьем». И вот Давид шагает по «вымощенной речным камнем узенькой парижской улице» и говорит по телефону с дедом, с Чегемом, который теперь что-то далекое, оставшееся позади. Но мысленно он идет в это «далеко», хотя знает: «Опасно возвращаться в места своего детства, большей частью там поселяются разочарования, всплывают призраки минувших дней и обид, а легкие тени унесенных временем людей напоминают о том, что жизнь быстротечна и безвозвратна». Но если позволить зарасти «саду воспоминаний чертополохом забвения», он перестанет быть пасторальным пространством. Тогда произойдет сбой программы, прервется цепь поколений.
«Кавказская пастораль» Ислама Текушева убеждает: Галим и Давид - звенья, продолжающие одно другое, скрепленные землей, прошлым, родом, духовным, а не только генетическим кодом. И так будет до тех пор, пока старшие на Кавказе будут озарять жизнь внуков теплом и любовью, а молодые хранить в сердце это тепло и с благодарностью возделывать сад воспоминаний, взращивая в нем радость бытия, объединяя ею детство и зрелость, наивность и мудрость.
И последний штрих к «Кавказской пасторали»: любовь и труд - ключевые компоненты, с помощью которых мудрый дедушка Галим настойчиво осуществляет развитие позитивной свободы у маленького Давида. Это как раз те жизненно важные ориентации характера, которые полезно бы привить современным подросткам. Собственно, им и адресуется книга.
